Готовимся к новому учебному году

пятница, 16 декабря 2016 г.

"Литературные пятницы" с Натальей Кайдаш

"Литературная  пятница"

Страница  45

"Внимание!!! Новые  книги!!!
В издательстве Corpus в конце ноября вышел роман американской писательницы Ханьи Янагихары «Маленькая жизнь» — главный бестселлер 2016 года. У российских читателей и критиков книга вызвала множество отзывов, причем самых разных — от невероятно хвалебных до чрезвычайно резких (роман обвиняли в манипулятивности и депрессивности). Довольно мало книг провоцируют столь оживленные дискуссии, поэтому «Медуза» решила систематизировать все, что говорят о «Маленькой жизни», собрав все аргументы как «за», так и «против»".
С ув., Н. Кайдаш


За что мы ненавидим «Маленькую жизнь»
1.                Это распиаренный роман. О «Маленькой жизни» пишут все, просто все! Очевидно, это результат спланированной пиар-кампании и ловкого продвижения в соцсетях, организованного издателями, чтобы продать побольше экземпляров книги под Новый год. Во-первых, хорошая вещь продает себя сама и не нуждается в раскрутке — если же издателям приходится задействовать такую тяжелую маркетинговую артиллерию, значит, с Янагихарой что-то не так. А во-вторых, даже если «Маленькая жизнь» и правда достойна внимания, эта чрезмерная шумиха убивает всякое желание ее читать — кажется, что на тебя давят и принуждают быть как все. 
2.                Это манипулятивный роман. Автор специально давит на эмоции читателя, вынуждая бесконечно сопереживать главному герою и его страданиям. Кажется, что Ханья Янагихара просто садистка и ей важно любой ценой добиться от читателя слез. Однако мучаться на протяжении семисот страниц невозможно, и в какой-то момент эмоции просто отключаются: читателю становится все равно, страдания героев перестают его трогать — и остается только неловкость из-за собственной сентиментальности, как от какого-нибудь «Белого Бима черное ухо», например. 
3.                Это лживый роман. Такого не бывает! На героя сначала обрушиваются все беды мира, а потом он и его друзья словно по мановению волшебной палочки богатеют и делают головокружительные карьеры — в жизни таких историй не случается. Герои живут в каком-то ненастоящем городе (который только притворяется Нью-Йорком), в неопределенном времени, они слишком крепко дружат, слишком сильно любят друг друга, слишком много едят, покупают, путешествуют, разговаривают по телефону… Все, о чем пишет Янагихара, в реальном мире невозможно, поэтому придуманный ею мир выглядит плоско и неубедительно. 
4.                Это депрессивный роман. «Маленькая жизнь» рассказывает только о плохом: о травме, о детских страданиях, об аутоагрессии, о педофилии, о сексуальном насилии, и, самое страшное, о невозможности счастья после пережитых ужасов. Герой и его отношение к миру полностью сформированы выпавшими на его долю горестями — после такого банально не хочется жить. 
5.                У этого романа неприятные поклонники. Начитавшись Янагихары, люди почему-то начинают безостановочно рассказывать о собственных травмах, проблемах и переживаниях, причем с совершенно неуместными надрывом и подробностями — почему все должны это видеть? Фейсбук все же не собрание анонимных алкоголиков. Большая часть отзывов вообще выглядят как кликушеские завывания — кажется, что это какая-то секта, в которую совсем не тянет вступать. К тому же, если тебе роман вдруг не нравится, фанаты тут же обвиняют тебя в эмоциональной черствости, отсутствии вкуса и художественной глухоте — словом, от этих людей хочется держаться подальше.
За что мы любим «Маленькую жизнь»
1.                Это сильное и яркое переживание. В повседневной жизни у нас не так много поводов испытать сильные и яркие чувства — наш обычный эмоциональный фон несколько занижен. В этом смысле «Маленькая жизнь» — потрясающая встряска и невероятной яркости переживание, позволяющее вновь со всей остротой испытать страх, боль, радость, сострадание, отчаяние, восторг, надежду. Словом, как глоток свежего воздуха, поездка в экзотическую страну или, если угодно, десяток сеансов психотерапии. 
2.                Это очень необычный и сложно устроенный роман. Все отзывы на роман — разные, потому что «Маленькая жизнь» обладает редким свойством поворачиваться к каждому читателю какой-то особой, только ему предназначенной гранью. Кто-то видит в этой книге историю о травме и насилии, кто-то — о любви и дружбе, кто-то — о современном искусстве или нравах обеспеченной американской богемы. Для кого-то это роман сугубо эмоциональный, для кого-то — скорее интеллектуальный. Методом точно просчитанных ударов Ханья Янагихара дестабилизирует читателя, после чего у него в мозгу запускается уникальная, ни на что не похожая, персонализированная цепочка мыслей, образов и ассоциаций. Именно поэтому «Маленькая жизнь» вызывает такой сильный эмоциональный отклик — каждый читатель вычитывает в ней что-то свое, глубоко личное и часто потаенное. Такого в литературе не было очень давно, а возможно, никогда. 
3.                Это освобождающий роман. После прочтения «Маленькой жизни» многие люди начинают легко и свободно говорить о собственном травматическом опыте, получают возможность его заново пережить, переосмыслить и интегрировать. В нашем обществе, где каждому второму есть что по этому поводу рассказать (как показал, в частности, флешмоб #янебоюсьсказать), потребность в такого рода книгах высока.
4.                Это объединяющий роман. Дискуссии, развернувшиеся вокруг романа Ханьи Янагихары, объединяют очень разных людей и создают комфортную почву для разнонаправленных и плодотворных дискуссий. «Маленькая жизнь» повышает уровень эмпатии и взаимного сострадания в обществе. 
5.                Это позитивный и светлый роман. В конечном итоге, после кошмарного детства в жизни главного героя все складывается хорошо. Несмотря на пережитое, он находит друзей, любовь и даже семью, он оказывается способен сделать карьеру и разбогатеть. Рассказанная Янагихарой история дает надежду на то, что даже после самой страшной травмы у человека остается шанс не просто на выживание, но и на счастье. 

                                                                            Галина Юзефович

«Вспомните, когда вы в последний раз пережили катарсис с какой-нибудь книгой. – То-то и оно. Это не книга, это американские горки, почти анатомическое и полное адреналина погружение в кошмарный мир застарелой психологической травмы и инвалидности, в жизнь через «не хочу», в жизнь, превозмогающую самое себя, ежесекундно рушащуюся от сомнений в собственной необходимости и держащуюся на одной тонкой нити любви. И пусть «Маленькую жизнь» местами читать очень тяжело и больно, – оторваться невозможно. Она – как магнит, а ты – как несущиеся к нему металлические опилки, она – как яркий свет лампы в сумерках, а ты – как стремящийся на гибель мотылёк, она – как водоворот, а ты – как крошечный листок, неминуемо затягиваемый в его глубины. Чтение на грани нервного срыва. В ней порой возникает такая невыносимо жгучая боль от физических страданий и утрат Джуда, что ты вынужден отложить книгу в сторону и чем-то заглушить её в себе, но раз за разом ты возвращаешься и понимаешь, что готов терпеть и терпеть эту боль, потому что, несмотря на весь трагизм и печали происходящего, в ней есть и гуманистический пафос, и очистительная сила. В чём-то она даже воскрешает веру в человечество, в его вечные ценности, хотя, может быть, специально и не ставила такой задачи. Х. Янигахара создала идеальный герметичный космос для своего сюжета, сосредоточенный на мире человеческих отношений, полностью выгороженных из социальной и политической жизни, временных рамок и исторических обстоятельств. Сначала я думала, что в романе творится что-то не то со временем, но потом поняла, что всё это – вовсе не здесь и не сейчас, а вообще когда-нибудь. Быть может. Может быть. Наверное, здóрово быть писателем и суметь воплотить в тексте самые тайные свои мыслечувствования, облекая в образы и слова свои подводные смысловые течения, свои компенсаторные представления о том, каким мог бы быть твой мир, каким бы тебе хотелось, чтобы он был. Несмотря на массу реалистичных и очень вкусных подробностей из жизни современного Нью-Йорка, этот сюжет далёк от реальности, он – вымысел, утопия, книга фантастических существ. И если поначалу я пыталась воспринимать отношения между четырьмя друзьями, между Джудом и его «родителями», между Джудом и Виллемом как некую, пусть даже идеализированную, реальность, то потом я отказалась от этой мысли и читала книгу почти как современную урбанистическую сказку. Но это не изменило моего отношения к ней. Это high-class literature for highbrow readers. И хотя реальная жизнь где бы то ни было «устроена проще, обидней и не для интеллигентов» (М. Зощенко), мне хотелось читать и верить, что на свете есть дружба, милосердие, благодарность, терпение, а не только становящиеся уже привычными подлость, корысть и манипулирование. А ещё есть «звёздное небо над головой и нравственный закон внутри нас» – даже если мы совсем не надеемся на это и уже давно позабыли, что человек человеку не волк. Их не может не быть! И если так, то не всё ещё окончательно потеряно, не всё утонуло в море нарциссизма, селфизма и «потреблятства». И это оказалось так неожиданно, трогательно и пронзительно, что я не могла оторваться от книги и прочитала её от заголовка до комментариев переводчиков в конце, переживая почти наркотическую зависимость от всех этих правдоподобных неправдоподобностей. P.S. А жизнь… Ну, да, она действительно маленькая. Во всех смыслах слова. Поэтому хорошо, что иногда попадаются такие счастливые неожиданности, как эта книга, способные тебя встряхнуть и заставляющие пересмотреть твоё отношение к тому, что, как, зачем и почему в ней может или не может быть. И даже, вероятно, то, что в ней дóлжно начать делать.»
Подробнее на livelib.ru:
В издательстве «Новое литературное обозрение» вышла книга Алины Шокаревой «Дворянская семья: культура общения. Русское столичное дворянство первой половины XIX века». Она посвящена жизни аристократов в эпоху, названную впоследствии золотым веком русской культуры, — быту, нравам и нормам этикета, которым так важно было обучить самых юных представителей знатного семейства. «Горький» публикует фрагмент книги, повествующий о гувернантах и гувернантках.
Образование всегда считалось престижным у знатных людей, и дворянский ребенок никак не мог без него обойтись. В домашнем образовании юных дворян участвовали и отечественные, и иностранные гувернеры. Первые могли быть из действительных студентов — выпускников и учащихся высших учебных заведений, духовных академий либо из числа выпускников и выпускниц средних учебных заведений (пансионов). Вторые — из французов (преимущественно в первой четверти XIX века), англичан, немцев, шведов (во второй четверти XIX века). Возникла целая иерархия наставников: сперва выше всех котировались французы, на втором месте были немцы; затем мода поменялась, стали особо цениться англичанки и швейцарцы. Причем англичанки ценились много выше англичан-мужчин, а швейцарцы — выше женщин-швейцарок (те, в свою очередь, считались хуже француженок, но лучше немок).
Даже ссыльные дворяне, находившиеся в Сибири, сохраняли столичный уровень культуры. Своих детей они обучали по тем же правилам, по которым когда-то учили их самих. Например, маленький Николай, сын декабриста Ивана Петровича Коновницына, писал своей тете, Е.П. Нарышкиной, жене Михаила Михайловича, также сосланного декабриста: «Милая тетя Лиза. Как мы рады что вы с дяденькой, мы желаем вас видеть вместе, и надеемся что это скоро забудица благодарю вас милая тетя Лиза что вы озаботились выбором учителя для нас. Я постараюсь хорошо учиться. Прощайте милая тетя Лиза и дядя Миша, Петруша и я целуем ваши ручки. Душой ваш любящий Коля. Анисье и Ули мой поклон». Его письмо ничем не отличается от таких же писем детей столичных дворян.
Англичанки ценились много выше англичан-мужчин, а швейцарцы — выше женщин-швейцарок
П.И. Сумароков, сравнивая быт XVIII — начала XIX века с 1840-ми годами, писал, что русские дядьки и мамки больше старались для воспитания порученных им детей, нежели иностранцы. Они искренне стремились привить им правила благочестия. Наемные же гувернеры «превозносят все свое, толкуют, что у них в сутках по 40 часов, вода розового цвета, что мы варвары и что всякий их крестьянин умнее, ученее нашего генерала».
Такие случаи, безусловно, бывали, но, как правило, гувернер всегда согласовывал выбор методов воспитания детей с их родителями. Ведь гувернеры влияли на характер и склонности своих воспитанников, могли привить им взгляды, противоположные родительским, если те не заботились о проверке качества образования. Порой влияние гувернера могло стать даже сильнее родительского, о чем свидетельствует и художественная литература. Так, в повести «Мария» В.Т. Нарежного республиканец Бертольд внушал воспитанникам идеи равенства и братства, что противоречило самодержавному укладу: значит, повзрослев, дети не смогли вписаться в рамки социума. Между родителями и детьми возник конфликт из-за несовпадения представлений об устройстве мира и счастье человека.
Князь П.А. Вяземский считал, что «вспыльчивый, заносчивый, раздражительный, несправедливый учитель и наставник могут — и не вооруженные розгами — пагубно действовать на учеников, вверенных заботливости их. Могут они оскорблять их и зарождать в них чувства непокорства и злобы одним обидным словом, одним суровым и беспощадным обращением с этим чутким, впечатлительным и часто злопамятным возрастом».
Вспыльчивый, заносчивый, раздражительный, несправедливый учитель и наставник могут — и не вооруженные розгами — пагубно действовать на учеников
В архиве семьи Воеводских частично сохранилось предписание гувернанткам за подписью Хондзынской. Надо полагать, что эти наставления относились к тем женщинам, которые обучали детей в этой семье. В документе сказано, что гувернантка должна быть «терпелива; приходится иногда воспитывать детей упорных, непослушных, и тогда, без терпения и твердости характера не легко достичь желаемого результата». Провозглашалось соблюдение строго иерархических отношений; детям надлежало прививать не только знания, но и мораль, потому что учительнице предстоит дать отчет в своих действиях и перед родителями, вверившими ей своих чад, и перед Богом.
Гувернерам надлежало придерживаться также некоторых правил, касающихся и культуры общения: «Веселое расположение духа, если оно соединено с творческим характером и подчинено строгим правилам благопристойности, научает также находить настоящий тон обращения с детьми, от которого весьма многое зависит в воспитании. Сей тон должен быть чужд плоскостей, фамильярности или лести, унижения и потворства, равно как взыскательности и кропотливости, педантства, повелительности. Он должен всегда соответствовать сану воспитателя и быть всегда одинаков; должен быть исполнен приличия и благородства в словах и поступках, кротости и живейшего участия во всем, что дети говорят и делают. Впрочем, он изменяется по возрасту. В зрелых летах питомцев он приближается к дружескому тону».
С.Д. Шереметев описывает англичанку, которая воспитывала его, — Шарлотту Ивановну Рутланд, «прекрасную женщину, но с характером несколько тяжелым и взыскательным». Она ревностно относилась ко всяким вмешательствам в детскую, даже пререкалась с матерью Сергея Дмитриевича. Отец мальчика часто с ней спорил и восставал против англомании.
Сей тон должен быть чужд плоскостей, фамильярности или лести, унижения и потворства, равно как взыскательности и кропотливости
Нанять хорошего гувернера было настоящей удачей. Такие наставники оставляли яркий след в душе ребенка. «Амалья Ивановна была истинное сокровище: нянька и гувернантка, друг семейства», — вспоминала Александра Осиповна Смирнова-Россет. По словам А.П. Араповой, «самыми лучшими, беззаботными часами (для ее матери, Н.Н. Пушкиной-Ланской. — А.Ш.) были те, которые проводились в обществе гувернанток, из которых miss Tomson оставила в ней самое теплое воспоминание».
Е.И. Раевская и ее сестра Е.И. Менгден (урожденные Бибиковы) очень любили свою гувернантку, немку Марью Андреевну Гейнц, Елизавета даже находила прелестным ее покрытое прыщами лицо.
По воспоминаниям князя П.А. Вяземского, у него было много гувернеров, но ни одного более-менее приличного. Один гувернер, немец, часто выпивал. «Однажды ментор мой возвратился грузнее обыкновенного. Я подошел к нему и спросил: как сказать по-немецки „вонять”? — Stinken. А зачем спрашиваете вы это? — продолжал он. — Чтобы сказать вам: Sie stinken nach vino. Неправильны были мои слова, но попали они в цель. За такую дерзость мою дядька жаловался отцу». Родитель отчитал ребенка, а ментора выгнали из дома. Другой же гувернер, француз Дандилли, хоть и «ни в нравственном, ни в ученом, ни в учебном складе своем не отвечал требованиям и условиям звания своего», отличался веселым, добрым, уживчивым характером и до конца жизни оставался с воспитанником «в коротких и приятельских сношениях». А вот наставник Пушкина, Руссло, говорил с ним кратко и отрывисто, задавал ему уроки, точно командуя.
Конечно, гувернеры не пользовались в семье таким уважением, как родители. Гувернер в семье занимал место чуть выше слуги. Однако ребенок был обязан, хочет он того или нет, оказывать учителю знаки почтения и не мог себе позволить фамильярности. Пример достойного обхождения показывали родители. При гувернерах хозяева не позволяли себе вольностей. По словам В.А. Соллогуба, в семье Дмитрия Степановича и Марии Федоровны Кротковых «при свидетелях... сохранялось тонкое приличие, и городищенские съезды отличались радушием, хлебосольством и тоном хорошего общества. Тому способствовало присутствие в доме замечательно умной, живой и образованной гувернантки, француженки mademoiselle Jeny, девушки уже немолодой».
За нравственностью гувернеров и учителей следили строго. Однажды гувернер-студент уговорил своего воспитанника Александра Бибикова пойти с ним в трактир напиться чаю. За это учителя немедленно уволили, о неприятном происшествии говорила вся Москва, но от маленькой сестры эту историю скрывали «как нечто ужасное».
Я подошел к нему и спросил: как сказать по-немецки „вонять”?
В «Невском проспекте» Н.В. Гоголя мы находим чудесное описание прогулки учителей с их воспитанниками: «В двенадцать часов на Невский проспект делают набеги гувернеры всех наций с своими питомцами в батистовых воротничках. Английские Джонсы и французские Коки идут под руку с вверенными их родительскому попечению питомцами и с приличною солидностию изъясняют им, что вывески над магазинами делаются для того, чтобы можно было посредством их узнать, что находится в самых магазинах. Гувернантки, бледные миссы и розовые славянки, идут величаво позади своих легеньких, вертлявых девчонок, приказывая им поднимать несколько выше плечо и держаться прямее; короче сказать, в это время Невский проспект — педагогический Невский проспект».
По воспоминаниям художника Ораса Верне, в доме графа М.Ю. Виельгорского у детей было несколько гувернеров, музицировавших на флейте и кларнете, и гувернанток, сильно разнящихся между собой: англичанка, «словно сошедшая со страниц „Клариссы”; полька, деревенская замарашка; и немка, страшная на вид». Видимо, таким образом родители стремились дать детям понятие о различных культурах и избежать условностей одной-единственной системы воспитания.
М.И. Глинка вспоминал, что их с сестрой учила на дому выписанная из Санкт-Петербурга В.Ф. Кляммер, выпускница Смольного института. Она была «хитра на выдумки»: когда Глинка с сестрой начали разбирать ноты и играть на фортепьяно, она приказала приладить доску к пианино над клавишами так, чтобы можно было играть, но нельзя было увидеть клавиш, что было для учеников весьма полезно. Воспоминания о ней у детей остались самые добрые.


Комментариев нет:

Отправить комментарий